Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

С окончанием войны экономические трудности не растворятся. Напротив, именно они станут ядром повестки для любой власти, которая возьмется за реальные преобразования.

Прежде чем говорить о масштабах и характере этих проблем, важно определить точку зрения. Экономическое наследие войны можно описывать через макростатистику, отраслевые данные, институциональные индексы. Но решающим станет то, как все это почувствует обычный человек — и каким образом скажется на политическом переходе. В конечном счете именно повседневный опыт большинства определит успех или провал любых реформ.

Наследство, с которым стране предстоит иметь дело, устроено противоречиво. Война не только разрушала экономические связи и институты, но и запускала вынужденные механизмы адаптации, которые при благоприятных условиях могут превратиться в опору для перехода к иной модели развития. Речь не о поиске «положительных сторон» в происходящем, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом деформаций и ограниченным, но реальным потенциалом.

К 2021 году российская экономика уже не сводилась исключительно к экспорту нефти и газа. Несырьевой неэнергетический вывоз превышал 190 млрд долларов — около 40% экспортной корзины. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружение. Годами формировался диверсифицированный сектор, который приносил не только доходы, но и компетенции, и устойчивое присутствие на зарубежных рынках.

Военные действия и санкции нанесли по этому сегменту наиболее болезненный удар. Уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт снизился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021 года. Особенно пострадал высокотехнологичный экспорт: вывоз машин и оборудования упал примерно на 43% по сравнению с довоенным периодом. Рынки развитых стран для сложной продукции в значительной степени закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкции резко сузили доступ к современным технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не могут сохранять конкурентоспособность. Парадокс в том, что под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая обеспечивала диверсификацию и технологический прогресс. В то же время экспорт углеводородов, после переориентации потоков, удержался заметно лучше. В результате зависимость от сырья, которую пытались ослабить десятилетиями, стала еще более жесткой — да еще и в условиях потери рынков сбыта для несырьевой продукции.

К этим внешним ограничениям добавляются внутренние перекосы, сложившиеся задолго до 2022 года. Россия уже тогда входила в число стран с наибольшей концентрацией национального богатства и высоким имущественным неравенством. Долгая политика жесткой бюджетной экономии, имевшая свои макроэкономические резоны, обернулась хроническим инфраструктурным недофинансированием большинства регионов: недостаток средств в жилищном фонде, транспортной и коммунальной инфраструктуре, социальной сфере.

Одновременно нарастала централизация бюджетных ресурсов. Регионы поэтапно лишались налоговой самостоятельности и превращались в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без собственных источников доходов и полномочий не в состоянии обеспечивать нормальные условия для бизнеса и формировать устойчивые стимулы к развитию территории.

Институциональная среда ухудшалась постепенно, но последовательно. Судебная система переставала гарантировать защиту собственности и контрактов от давления государства, антимонопольное регулирование действовало избирательно. Для экономики это означает следующее: там, где правила игры меняются по усмотрению силовых структур или отдельных чиновников, долгосрочные инвестиции практически не возникают. Возникают короткие горизонты планирования, уход капитала в офшоры и серые схемы.

Война наложилась на эту базу и запустила новые процессы, качественно изменившие ситуацию. Частный сектор одновременно испытывает давление с двух сторон: его вытесняют растущий бюджет, административный произвол и усиление фискальной нагрузки, а механизмы рыночной конкуренции размываются и подменяются ручным управлением.

Малый бизнес на короткое время получил новые ниши после ухода зарубежных компаний и на волне спроса на услуги по обходу санкций. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что устойчиво работать в условиях высокой инфляции, дорогого кредита и полной неопределенности невозможно. Снижение порога для использования упрощенной системы налогообложения, вступившее в силу с 2026 года, фактически стало сигналом: пространство для самостоятельного малого предпринимательства сужается.

Отдельная проблема — дисбалансы, накопленные за годы так называемого «военного кейнсианства». Мощное расширение бюджетных расходов в 2023–2024 годах обеспечило формальный рост, который не сопровождался адекватным увеличением предложения товаров и услуг на гражданском рынке. Отсюда устойчивая инфляция, с которой регулятор пытается бороться исключительно монетарными методами, не затрагивая главный источник давления. Высокая ключевая ставка душит кредитование гражданских отраслей, но почти не влияет на военные расходы. С 2025 года рост сосредоточен преимущественно в секторах, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот перекос не исчезнет сам собой — его придется целенаправленно исправлять в переходный период.

Формально безработица сейчас на исторически низких уровнях. За этим числом скрывается сложная конфигурация рынка труда. Оборонный сектор обеспечивает, по оценкам, до 3,5–4,5 млн рабочих мест — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешло 600–700 тыс. человек. Зарплаты в ВПК заметно выше, чем в большинстве гражданских отраслей, и многие квалифицированные инженеры и рабочие, способные заниматься инновациями, переключились на производство продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на фронте.

При этом военный сектор, несмотря на заметный вес, не доминирует в экономике по суммарному выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно оборонные предприятия стали главным источником роста: по оценкам, в 2025 году на них приходилось около двух третей прироста ВВП. Проблема состоит не в том, что вся экономика превратилась в военную, а в том, что единственный быстро растущий сегмент производит то, что не создает долгосрочных активов и гражданских технологий и в итоге полностью расходуется.

Ситуацию усугубляет масштабная эмиграция наиболее мобильной и мотивированной части рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных работников в потенциально растущих гражданских отраслях будет сочетаться с избытком людей в снижающемся оборонном секторе. Плавного перетока занятых не происходит. Рабочий или инженер на оборонном предприятии в депрессивном городе не превращается автоматически в востребованного специалиста гражданской отрасли — для этого нужны время, обучение, инфраструктура и новые рабочие места.

Демографический кризис тоже не был порожден войной, но война сделала его гораздо более острым. Страна уже столкнулась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением численности трудоспособного возраста. Боевые действия и мобилизация усилили эти тенденции: сотни тысяч погибших и раненых мужчин, эмиграция молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Смягчение демографических последствий потребует долгосрочных программ переобучения, поддержки семейной политики, региональной стратегии — и все равно их эффект будет растянут на десятилетия.

Особый вопрос — судьба оборонно‑промышленного комплекса в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы, вероятнее всего, сократятся, но не радикально: логика поддержания высокой «боеготовности» в условиях затяжного конфликта и мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в существенно милитаризованном состоянии. Прекращение огня само по себе не решает структурных проблем, а лишь снижает их остроту.

Уже сейчас заметны черты смены экономической модели. Расширяется практика директивного ценообразования, административного распределения ресурсов, подчинения гражданских отраслей военным приоритетам, растет государственный контроль над частным бизнесом. Так постепенно формируется мобилизационная экономика — не одним декретом, а повседневной практикой чиновников, которым приходится выполнять заданные сверху цели при все более жестких ресурсных ограничениях.

Опыт XX века показывает: после накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять чрезвычайно трудно. Как возвращение к рыночным механизмам времен НЭПа оказалось невозможным после первых советских пятилеток и коллективизации, так и выход из глубоко укоренившейся мобилизационной модели потребует огромных усилий и времени.

За годы, когда внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир пережил качественный технологический поворот. Искусственный интеллект стал важной частью повседневной инфраструктуры для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика в ряде стран уже обходится дешевле традиционной. Автоматизация и роботизация сделали рентабельными виды производства, которые еще десять лет назад считались экономически невыгодными.

Это не просто набор тенденций, которые можно «изучить по книгам». Меняется сама логика мировой экономики, которую можно по‑настоящему понять только через участие, через практику адаптации и накопление новых интуиций. Страна, оказавшаяся в изоляции, этот опыт во многом пропустила — не из‑за нехватки информации, а из‑за отсутствия включенности в реальные процессы.

Поэтому технологический разрыв — это не только недоступное оборудование и дефицит компетенций, которые можно восполнить импортом и переобучением кадров. Это также культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже встроен в бизнес‑процессы, где энергопереход стал нормой, а коммерческий космос — частью инфраструктуры, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается теорией.

Преобразования внутри страны только начнутся, а мировые правила игры уже обновились. Простого «возврата к норме» не будет не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и возвращение зарубежной диаспоры не просто желательным, а структурно необходимым условием успеха. Без людей, которые знакомы с новой реальностью изнутри, даже самые правильные шаги экономической политики не дадут ожидаемого эффекта.

Несмотря на тяжесть наследия, выход из кризиса возможен. Главный ресурс восстановления связан не с тем, что породила война, а с тем, что откроется после ее завершения и изменения политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от сверхжестких процентных ставок. Именно здесь скрывается основной «мирный дивиденд».

Одновременно годы вынужденной адаптации создали несколько точек опоры. Это не готовые ресурсы, а скорее условный потенциал, который можно реализовать только при определенных институциональных и правовых условиях.

Первый элемент этого потенциала — структурный дефицит рабочей силы и рост заработков. Мобилизация, эмиграция, переток кадров в оборонный сектор резко сократили предложение труда и сделали его дорогим. Даже без войны этот процесс шел бы, но медленнее. Для экономики это не подарок, а жесткое ограничение; однако теоретически дорогой труд подталкивает бизнес к автоматизации и повышению производительности. Главное условие — доступ к современным технологиям и оборудованию. В противном случае рост затрат на персонал превращается не в модернизацию, а в затяжную стагфляцию.

Второй элемент — капитал, который в прежние годы при первых признаках нестабильности легко уходил за рубеж, а теперь в значительной степени «заперт» санкционными барьерами. При наличии реальной защиты прав собственности эти средства могли бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без таких гарантий деньги уходят в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы. Вынужденная локализация превращается в ресурс развития только там, где предприниматель уверен, что его имущество не будет произвольно изъято.

Третья точка опоры — вынужденный разворот к отечественным поставщикам. Под давлением санкций крупный бизнес начал искать местных партнеров в тех сегментах, где раньше полностью опирался на импорт. Ряд крупных компаний сознательно вкладывался в формирование новых производственных цепочек внутри страны, поддерживая малые и средние предприятия. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но без конкурентной среды они легко могут выродиться в систему новых монополий под государственной защитой.

Четвертый элемент — сдвиг в политических возможностях для целевых государственных инвестиций. На протяжении десятилетий почти любое предложение об активной промышленной политике, масштабных инфраструктурных программах или инвестициях в человеческий капитал за счет бюджета упиралось в жесткое ограничение: приоритет резервов и минимизация расходов. Эта установка частично сдерживала коррупционное разворовывание, но одновременно блокировала и полезные для развития проекты.

Война разрушила этот барьер, пусть самым затратным способом. Появилось пространство для обсуждения и реализации целевых вложений государства в инфраструктуру, технологии, образование и подготовку кадров. При этом важно отличать государство как инвестора развития от государства, расширяющего свое присутствие как собственник и регулятор. Экспансию последнего придется сокращать, а фискальная устойчивость по‑прежнему остается важной целью — но в реалистичном горизонте, а не как жесткое требование первого же года перехода, когда конкурирующие социально‑экономические обязательства этого не позволяют.

Пятый фактор — расширение деловых связей с развивающимися регионами. В условиях ограничения традиционных направлений внешнеэкономической активности российские компании, как государственные, так и частные, усилили контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это была вынужденная адаптация, а не результат продуманной стратегии, однако эти связи уже существуют и могут стать базой для более равноправного сотрудничества при изменении политического курса. Важно понимать, что это дополнение к приоритету восстановления отношений с развитыми экономиками, а не их замена.

Все перечисленные точки опоры работают только в комплексе и не запускаются автоматически. Каждая требует набора правовых, институциональных и политических условий. И у каждой есть риск вырождения в противоположность: дорогой труд без доступа к технологиям — в стагфляцию; запертый капитал без защиты прав — в мертвые активы; локализация без конкуренции — в новые монополии; активная роль государства без контроля — в расширение ренты. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все исправит; необходима детально продуманная политика, превращающая условный потенциал в реальные результаты.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход перехода будет зависеть не от узкого круга элит или идеологически мотивированных меньшинств, а от широкого слоя «середняков» — домохозяйств, для которых ключевы стабильные цены, доступная работа и предсказуемый повседневный порядок. Это люди без ярко выраженной идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым серьезным сбоям в привычной жизни. Их оценки и ощущения будут определять, получит ли новый порядок устойчивую поддержку.

Важно точнее понимать, кого можно считать бенефициарами сложившейся военной экономики. Речь не о тех, кто сознательно продвигал войну или напрямую зарабатывал на ней, а о более широких социальных группах, чьи доходы и занятость оказались завязаны на военные расходы.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их благосостояние напрямую связано с военными выплатами и льготами, которые после завершения боевых действий сократятся быстро и ощутимо. Речь идет о миллионах людей.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных отраслей. Это несколько миллионов занятых и еще больше людей с учетом членов их семей. Их рабочие места зависят от объемов оборонного заказа. При этом многие из них обладают ценными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в мирной экономике.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, получивших новые возможности после ухода иностранных компаний и ограничения доступа к их продукции. К этой же категории можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос на фоне международной изоляции. Называть этих людей «выгодополучателями войны» некорректно: они зачастую обеспечивали минимум устойчивости в новых условиях и сформировали компетенции, которые могут быть полезны и после окончания конфликта.

Четвертая группа — предприниматели, выстраивавшие обходные логистические маршруты и схемы поставок под санкционным давлением. Их деятельность во многом напоминала «челночный» бизнес и бартерные схемы 1990‑х: высокая прибыльность, серые зоны, значительные риски. В более здоровой институциональной среде такие навыки могут быть переориентированы на развитие легальной внешнеэкономической деятельности, как это частично произошло с легализацией малого бизнеса в начале 2000‑х.

Совокупная численность этих групп с учетом семей может достигать нескольких десятков миллионов человек. Главный политико‑экономический риск перехода в том, что если большинство переживет этот период как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, то демократизация будет восприниматься как режим, принесший свободный выбор меньшинству и инфляцию с неопределенностью большинству. Для многих именно так выглядели 1990‑е, и этот опыт до сих пор подпитывает запрос на «порядок».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от преобразований. Но реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, и с пониманием, что у разных групп «бенефициаров» военной экономики разные страхи и потребности, требующие разных политических и экономических решений.