Мнения айтишников и сотрудников телеком‑ и банковского сектора собраны под вымышленными именами. Некоторые цитаты содержат обсценную лексику.
«Чувствую, будто на меня опустилась серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе все по привычке общались в Telegram. Формально нас никто не ограничивал: официальной позиции, что мессенджером нельзя пользоваться для рабочих задач, не было. Официальным каналом считалась корпоративная почта, но это неудобно: непонятно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьезные перебои с Telegram, мы в спешке пытались переехать на другой софт. В компании уже давно есть собственный мессенджер и сервис для видеосвязи, но приказа «общаться только там» так и не появилось. Более того, нам прямо запретили кидать в этот мессенджер ссылки на рабочие пространства и документы: его признали недостаточно защищенным, без гарантий тайны связи и безопасности данных. Это выглядит сюрреалистично.
Сам мессенджер работает плохо. Бывают большие задержки доставки сообщений, урезан функционал — нет привычных каналов, как в Telegram, нельзя увидеть, просмотрено ли сообщение. Приложение лагает: клавиатура перекрывает половину чата, последние сообщения просто не видно.
В итоге каждый в компании общается как получится. Старшие коллеги предпочитают [Microsoft] Outlook, большинству он неудобен. Большая часть сотрудников все равно осталась в Telegram. Я тоже. Приходится постоянно переключаться между VPN‑сервисами: корпоративный VPN Телеграм не спасает, поэтому для связи с коллегами я использую личный — зарубежный.
О том, чтобы как‑то помогать сотрудникам обходить блокировки, разговоров я не слышала. Скорее заметен курс на отказ от «запрещенных» ресурсов. Коллеги реагируют иронично, как на очередной абсурдный эпизод: «Ну, еще один прикол». Меня такое легкомысленное отношение деморализует. Ощущение, что я одна всерьез воспринимаю то, насколько сильно «закрутили гайки».
Блокировки сильно осложняют жизнь: страдает доступ к интернету, связь с близкими. Это как серая туча, которая нависла и не дает поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что ограничения в итоге сломают и ты просто привыкнешь к новой реальности, хотя совсем этого не хочешь.
О планах жестче контролировать VPN я слышала лишь краем уха. Новости сейчас читаю поверхностно — погружаться тяжело морально. Приходит понимание, что приватности почти не остается, а повлиять на это невозможно.
Остается надеяться, что где‑то существует своя «лига свободного интернета», которая придумывает новые способы обхода цензуры. Когда‑то VPN‑сервисов тоже не было, а потом они появились и долго работали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с ограничениями, будут созданы новые инструменты маскировки трафика.
«Полностью запретить VPN — как перейти с машин на телеги»
Валентин, технический директор небольшой IT‑компании в Москве
До пандемии интернет в России развивался огромными темпами. Масса иностранных вендоров, современные решения, отличная скорость не только в Москве, но и в регионах. Операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по очень низкой цене.
Сейчас картина иная: сети деградируют, оборудование стареет и плохо обслуживается, обновление запаздывает. Развитие новых сетей и расширение покрытия проводного интернета затруднено. Ситуацию усугубили массовые отключения и глушение мобильной связи в приграничных регионах из‑за угрозы беспилотных атак. Люди начали массово проводить домой проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Сам я не могу добиться интернета на даче уже полгода.
Для удаленной работы это удар: во время пандемии бизнес увидел выгоду удаленки, а теперь из‑за отключений сотрудников вынуждают возвращаться в офисы, снова арендовать площади и нести дополнительные расходы.
Наша компания относительно защищена: мы используем собственную инфраструктуру, не арендуем внешние серверы и не опираемся на чужие облака.
Попытки «полностью заблокировать VPN» я считаю нереалистичными. VPN — технология, а не только конкретные сервисы. Полный запрет означал бы отказаться от огромного пласта современной инфраструктуры. Банковские системы во многом завязаны на VPN‑туннелях: отключите все протоколы — остановятся банкоматы и платежные терминалы, жизнь попросту встанет.
Скорее всего, мы и дальше будем видеть точечные блокировки отдельных сервисов. Благодаря тому, что мы в компании полагаемся на собственные решения, надеюсь, большинство проблем обойдет нас стороной.
«Белые списки» как новая модель Рунета
Идея «белых списков» — когда в условиях отключения доступна лишь ограниченная группа сайтов и сервисов — с технической точки зрения кажется мне логичной. Нужны защищенные сети, и движение в сторону контролируемого доступа к трафику — один из возможных сценариев.
Но реализовано это пока хаотично. В списках фигурирует очень ограниченный круг компаний, даже крупнейшие игроки представлены неравномерно. Это порождает искаженную конкуренцию: одни банки оказываются в привилегированном положении, другие — в заведомо проигрышном. Необходим прозрачный, понятный бизнесу механизм включения в «белые списки» с минимизацией коррупционных рисков.
Если компания сумеет попасть в такой список, ее собственные ресурсы тоже получают привилегированный доступ. Сотрудники смогут подключаться к корпоративной инфраструктуре и уже через нее выходить на внешние ресурсы, включая зарубежные. Зарубежные сервисы напрямую в такие списки, скорее всего, не включат, поэтому для многих организаций критично обеспечить себе этот «коридор» доступа.
Я в целом спокойно отношусь к ужесточению регулирования: любая техническая проблема имеет возможные обходные пути. Более жесткие меры — значит, более изощренные решения. Так уже было, когда у большинства пользователей серьезно «упал» Telegram, а у нас в компании он продолжил работать благодаря заранее продуманной схеме.
Часть ограничений я принимаю — например, меры, связанные с угрозой беспилотных атак, действительно могут снижать риски. Понятна и логика борьбы с экстремистским контентом. Но блокировки таких платформ, как YouTube, Instagram или Telegram, выглядят сомнительно. Вместо того чтобы уходить с популярных площадок, логичнее было бы активнее бороться за аудиторию на них, предлагая свою повестку и конкурируя за внимание пользователей.
Идея массово лишать доступа к сервисам людей с включенным VPN меня тревожит. Я использую VPN‑клиент на телефоне для подключения к рабочим ресурсам, а не для обхода цензуры, но технически отличить одно от другого крайне сложно. Прежде чем «вырубать всё подряд», бизнесу нужен внятный перечень разрешенных решений, согласованный на уровне профильного ведомства. Сейчас же решения принимаются быстрее, чем создается инфраструктура, и это вызывает естественное раздражение общества.
«Жить неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной российской IT‑корпорации
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Во многих странах власти стремятся к «суверенному интернету». Китай был первым, сейчас похожий путь выбирают и другие государства. С точки зрения государств желание контролировать национальный сегмент сети вполне понятно.
Проблема в том, что на этапе перехода ломаются привычки пользователей: блокируются сервисы, к которым все привыкли, а полноценные аналоги еще не созданы или выглядят сыроватыми. В России достаточно талантливых разработчиков, поэтому технически заменить многое возможно — вопрос политической воли и приоритетов.
На мою работу последние волны блокировок почти не повлияли. Мы давно отказались от Telegram как рабочего инструмента и пользуемся собственным мессенджером: там есть каналы, треды, богатый набор реакций — во многом это переосмысленная альтернатива Slack. На ноутбуках приложение работает почти идеально, на телефонах иногда не так плавно, как хотелось бы, но в целом нас устраивает.
Корпоративная философия — использовать по максимуму свои же продукты. Поэтому в профессиональном плане нам безразлично, доступен ли Telegram в России. Для доступа к некоторым зарубежным ИИ‑сервисам используются корпоративные прокси. Радикально новые решения вроде отдельных ИИ‑агентов для написания кода у нас под запретом из‑за требований безопасности: есть опасения утечки кода.
Зато компания активно развивает собственные модели: внутренние нейросети обновляются почти каждую неделю, и, хотя очевидно, что многое позаимствовано у западных решений, для разработчиков это удобный рабочий инструмент.
Как обычному пользователю мне, конечно, неудобно каждые двадцать минут включать и выключать VPN. Неприятно, что усложнилась связь с родственниками за рубежом: приходится вспоминать, какие площадки еще работают, и тратить кучу времени на настройку созвона. Появляются новые сервисы для связи, но многие опасаются слежки и не спешат туда переходить.
Жить в России стало менее комфортно, но пока я не уверен, что это повод уезжать. Для работы критично важно, чтобы функционировали инфраструктурные сервисы и банковские приложения — именно они, по идее, должны быть максимально защищены от ограничений. Запрет развлекательного контента сам по себе едва ли станет достаточной причиной для переезда.
«Бороться с VPN так, как предлагают, — безумно дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
В банке курс на технологическую независимость был взят еще в 2022 году. От зарубежного ПО, доступ к которому для российских компаний осложнился или был прекращен, постепенно отказались. Многие сервисы, включая системы сбора метрик, заменили собственными решениями. Но есть области, где полного импортозамещения невозможно: экосистема Apple, например, остается монополистом, и нам приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN напрямую нас затрагивают не сильно — корпоративные соединения строятся на собственных протоколах, и пока не было ситуации, когда сотрудники внезапно потеряли доступ к рабочему VPN. Зато испытания «белых списков» в Москве ясно показали, насколько быстро можно лишиться связи, просто выехав из дома.
Формально компания не демонстрирует тревоги: новых регламентов или планов действий «на случай X» нам не озвучивают. При желании руководство могло бы массово вернуть людей в офис, сославшись на возможные технические риски, но этого не происходит.
От Telegram как корпоративного инструмента мы отказались еще несколько лет назад — всех в один день перевели на внутренний мессенджер. Тогда честно признали, что продукт сырой, просили «потерпеть полгодика». С тех пор его доработали, но по удобству он все равно заметно уступает привычному мессенджеру.
Некоторые коллеги купили дешевые Android‑смартфоны исключительно под корпоративные приложения, опасаясь, что на основных устройствах «будут слушать». Я к этому скептически отношусь, особенно в экосистеме iOS, где возможности для тотальной слежки приложений ограничены. Все нужные программы у меня стоят на основном телефоне, никаких проблем не замечаю.
Из общественных обсуждений известна методичка, согласно которой компании должны определять, включен ли у пользователя VPN, по нескольким параметрам — от сопоставления IP‑адресов до попыток проверки со стороны приложений. В условиях закрытости экосистемы Apple реализовать это полноценно практически невозможно: разработчику предоставляется сильно ограниченный доступ к данным устройства, а отслеживание того, какими именно программами пользуется человек, в обычных условиях недоступно.
Идея ограничивать доступ к приложениям при включенном VPN кажется мне тупиковой. Это ударит по миллионам людей, живущих за рубежом, которым по объективным причинам нужен дистанционный доступ к российским сервисам — в первую очередь к банкам. Как отличить реальное нахождение пользователя в другой стране от подключения через VPN?
Многие VPN‑клиенты, к тому же, позволяют настраивать раздельное туннелирование: часть приложений идет «поверх» обычного соединения без шифрования, часть — через защищенный канал. Жесткая борьба с VPN требует огромных ресурсов и дорогостоящей инфраструктуры. Уже сейчас видно, что технические средства фильтрации не справляются: периодически пользователи внезапно получают доступ к заблокированным сервисам без всяких обходов.
На этом фоне перспектива широкого внедрения «белых списков» выглядит куда более реальной и тревожной: ограниченный набор разрешенных ресурсов обеспечить проще, чем надежную блокировку всего остального трафика.
Я надеюсь лишь на то, что многие сильные инженеры, которые могли бы выстроить по‑настоящему жесткую систему контроля, уехали и не готовы помогать ее строить по личным убеждениям. Возможно, это самообман, но хочется в него верить.
Для меня лично переход к «белым спискам» чреват прямыми профессиональными потерями. Помимо основной работы, у меня есть собственные проекты в области ИИ. Доступ к ряду нейросетей из России уже сейчас сильно ограничен, а для повышения продуктивности я активно использую западные инструменты. Если такой доступ будет технически блокирован, это ударит по качеству работы и, возможно, заставит задуматься о переезде.
«Я захожу на работу через два VPN и готовлюсь к моменту, когда это перестанет работать»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удаленно из Москвы
За происходящим с российским интернетом я наблюдаю с тревогой. С одной стороны, видна эволюция крупных IT‑игроков внутри страны: многие из них выбрали путь максимальной лояльности властям. Из компаний довольно быстро ушли те, кто был не готов мириться с усилением репрессивных практик. Бизнес формально продолжает жить, но ценность свободного интернета для этих структур, похоже, перестала быть приоритетом.
С другой стороны, государственный регулятор за последние годы заметно усилил и технические, и политические возможности. Операторов обязывают устанавливать дорогостоящее оборудование слежения, расходы в итоге перекладываются на пользователей: стоимость интернета растет, а взамен люди получают все более жесткий контроль.
Я живу в России, но работаю на европейскую компанию. Рабочий VPN использует протокол, который в России блокируется. Подключиться к нему напрямую из приложения невозможно. Пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нем собственный VPN и уже через него включать рабочий. В итоге получился «двойной туннель»: сначала домашний VPN, затем поверх него — корпоративный.
Такая схема пока работает, но если режим «белых списков» заработает в полную силу, я рискую лишиться технической возможности подключаться к инфраструктуре работодателя. В этом случае, скорее всего, придется покидать страну — иначе будет просто нечем зарабатывать.
Российский сегмент крупных IT‑компаний я для себя не рассматриваю. Телеком‑рынок фактически поделен между несколькими игроками, рычаги управления которыми сосредоточены в очень узком круге. Крупные интернет‑платформы тесно аффилированы с государством — и это перечеркивает интерес к их технически интересным задачам.
Одновременно я видел, как с российского рынка уходили компании, которыми действительно можно было гордиться: успешные международные проекты в сфере разработки и геймдева разорвали связи с Россией. Это было предсказуемо, но от этого не менее болезненно.
Технически многие ограничения до сих пор можно обойти. Существуют протоколы, которые пока плохо поддаются автоматическому обнаружению, на их основе можно поднимать собственные VPN‑сервера — это стоит недорого и позволяет обеспечить приемлемое качество связи для себя и знакомых. Ключевой задачей становится помощь окружающим: регулятор работает на то, чтобы свободный доступ к сети стал привилегией меньшинства, а большинство оставалось в пределах контролируемого информационного поля.
Но победы в этом я не вижу. Сила свободного обмена информацией — в массовости. Если к незаблокированному интернету имеет доступ лишь относительно узкая группа технически подкованных людей, а основная часть общества вынуждена переходить в «одобренные» мессенджеры и сервисы, то битва за открытый интернет в масштабах страны фактически уже проиграна.
