Война в Иране показала пределы влияния Кремля и зависимость России от Китая и Запада

Война в Иране стала своеобразным моментом истины для российской внешней политики.

Российский президент Владимир Путин заметно отсутствует в иранском конфликте: его редкие заявления не приводят к ощутимым последствиям. Это наглядно демонстрирует реальные масштабы влияния России, разительно отличающиеся от громких заявлений наиболее активных кремлёвских функционеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России как о державе второго эшелона. Несмотря на агрессивную риторику, события всё чаще формируют Москву, а не наоборот. Наблюдатели отмечают: хотя Россия по‑прежнему опасна, она всё реже присутствует там, где заключаются ключевые мировые сделки и формируется новая архитектура безопасности.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев регулярно выступает с резкой критикой западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, одновременно вовлечённый в контакты по вопросам возможной перезагрузки взаимодействия Вашингтона и Москвы и урегулирования войны против Украины.

Так, он недавно утверждал, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других заявлениях он называл Кира Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию в ещё более грубой форме проводит заместитель председателя Совета безопасности России Дмитрий Медведев.

Цель таких выпадов достаточно прозрачна: подыграть одностороннему подходу США, умалить роль Лондона, Парижа и Берлина и усилить любые трения внутри НАТО. Однако реальные показатели состояния российской экономики и международного положения страны выглядят куда менее обнадёживающе.

Аналитики Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что Россия превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затянувшейся и крайне дорогостоящей войне, от последствий которой общество может так и не оправиться. Европейские эксперты безопасности указывают, что отношения России и Китая носят глубоко асимметричный характер: Пекин обладает значительно большей свободой манёвра, а Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом государства НАТО уже демонстрировали способность возражать Вашингтону, что ярко проявилось в дискуссиях вокруг иранского кризиса и вызвало раздражение президента США Дональда Трампа. На этом фоне возникает вопрос: могла бы Москва столь же уверенно отказать Пекину в чувствительных вопросах?

Европейская комиссия, в свою очередь, констатирует, что доля российского газа в импортируемом ЕС объёме упала с 45% на старте войны до примерно 12% к 2025 году. Принято решение о поэтапном отказе от оставшихся поставок, что резко ослабляет главный рычаг давления Москвы на Европу, действовавший десятилетиями. В этом контексте нападки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Пока российские чиновники настаивают на ослаблении Великобритании, Франции и Германии, факты указывают на противоположное: именно Россия связана по рукам войной в Украине, ограничена в манёвре по отношению к Китаю и вычеркнута из энергетического будущего Европы. Резкая риторика здесь выступает не доказательством силы, а признанием уязвимости.

Характерная деталь текущего иранского кризиса – ключевую роль в достижении соглашения о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров сыграл именно Пакистан. Дипломатические каналы проходят через Исламабад, а Россия не находится в центре этого процесса, даже несмотря на то, что речь идёт о будущем одного из последних её партнёров на Ближнем Востоке.

Кремль оказался на обочине, а не в числе незаменимых игроков. У Москвы нет ни доверия, ни авторитета, чтобы выступать кризисным модератором. Ей отводится роль внешнего наблюдателя с собственными интересами, но без решающего голоса.

Сообщения о том, что Россия якобы снабжает иранские силы разведданными для возможных ударов по американским объектам, в Белом доме фактически проигнорировали – не потому, что это обязательно ложная информация, а потому, что она не меняет расклад сил на земле. Подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве России с Ираном также не стал полноценным пактом о взаимной обороне, что подчёркивает: ни одна из сторон не располагает ресурсами, чтобы гарантированно прийти на выручку другой.

Единственный весомый аргумент в пользу влияния России в этом кризисе лежит скорее в экономической плоскости, чем в стратегической. Доходы Москвы выросли за счёт высоких цен на нефть после перебоев в Персидском заливе и смягчения американских санкций против российской нефти. Но это результат конъюнктуры и решений США, а не способности России направлять или сдерживать конфликт.

До укрепления цен и послаблений со стороны Вашингтона экспортная выручка России резко падала, а дефицит бюджета становился политически чувствительной проблемой. По оценкам, война в Иране позволила фактически удвоить ключевые налоговые поступления от нефти в апреле – примерно до 9 миллиардов долларов, что стало ощутимым передышкой для казны.

Однако подобная прибыль не свидетельствует о глобальном лидерстве. Оппортунистическое получение выгоды – не то же самое, что наличие устойчивых рычагов влияния. Страна, которая зарабатывает лишь потому, что изменилась политика Вашингтона, остаётся зависимой от чужих решений и выступает скорее случайным бенефициаром. При изменении курса США ситуация столь же быстро может повернуться в другую сторону.

Куда более масштабная проблема для Москвы – сужение пространства для манёвра во взаимоотношениях с Пекином. Европейский институт исследований безопасности описывает «резкий дисбаланс зависимости», который обеспечивает Китаю асимметричную стратегическую гибкость.

Китай при необходимости может скорректировать курс, если издержки сотрудничества вырастут. Россия же располагает гораздо меньшими возможностями давления, поскольку всё более зависит от китайских рынков и товаров, а также от экспорта подсанкционной нефти в КНР, за счёт чего частично финансируется война против Украины.

Такой расклад даёт более трезвое представление о реальной иерархии, чем удобный штамп об «антизападной оси». Россия в этих отношениях не равна Китаю: она выступает стеснённым, подчинённым партнёром. По мнению аналитиков, это станет ещё очевиднее в ходе перенесённого визита Дональда Трампа в Китай, намеченного на 14–15 мая. Приоритет Пекина – управляемые, пусть и конфликтные отношения с США, равной по масштабу державой.

Стратегическое сближение с Москвой важно для Китая, но в конечном счёте вторично по сравнению с необходимостью контролировать отношения с Вашингтоном, от которых напрямую зависят ключевые китайские интересы: Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, мировая торговля и инвестиции. Россия же, для которой внешнеполитические возможности во многом определяются решениями Пекина, в такой конструкции явно не занимает верхние ступени мировой иерархии и вынуждена действовать под чужим «потолком».

Несмотря на заметные ограничения, в распоряжении Москвы по‑прежнему остаются инструменты давления, пусть и не системного масштаба. Россия может усиливать гибридные атаки против стран НАТО – от кибератак и политического вмешательства до экономического принуждения и эскалации агрессивной риторики, включая более откровенные намёки на ядерный шантаж.

В контексте войны в Украине Кремль способен попытаться нарастить военное давление, пользуясь паузами в дипломатии и развёртыванием нового наступления, а также более активно задействовать новейшие ударные системы, такие как гиперзвуковое оружие, включая комплекс «Орешник». Москва также может расширить скрытую поддержку Тегерана, повышая цену участия США в ближневосточном конфликте, хотя подобные шаги чреваты срывом намечавшихся договорённостей с администрацией Трампа по Украине и санкционному режиму.

Эти шаги представляют серьёзную угрозу для безопасности, но по своей сути остаются тактикой «спойлера» – действий, направленных на подрыв и осложнение чужих инициатив, а не на конструирование собственной повестки. У России нет достаточной экономической и военной мощи, чтобы диктовать глобальные правила игры и добиваться желаемых изменений из позиции силы.

У Путина действительно остаются определённые карты, но это набор игрока со слабой рукой, вынужденного полагаться на блеф и рискованные ходы, а не на устойчивое преимущество и право задавать условия партии.

На фоне длительного конфликта против Украины и санкционного давления отдельные события на фронте и в энергетике становятся для Москвы особенно чувствительными. Удары украинских беспилотников по российской нефтяной инфраструктуре уже привели к рекордному падению добычи нефти: в апреле она, по оценкам, снизилась на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем первых месяцев года.

Если же сопоставлять показатели с концом 2025 года, снижение добычи может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это бьёт как по внутреннему бюджету, так и по внешнеполитическим возможностям Москвы, учитывая, что доходы от экспорта углеводородов остаются ключевым ресурсом для финансирования военных расходов.

Параллельно обсуждаются дополнительные меры со стороны европейских стран. В ЕС рассматривается инициатива о запрете въезда на территорию союза гражданам России, принимавшим участие в войне против Украины. Соответствующее предложение планируется вынести на рассмотрение Европейского совета в июне, что может стать очередным шагом в ужесточении персональных ограничений.

Иранский кризис, война в Украине и рост санкционного давления в совокупности демонстрируют, насколько изменилась роль России в мировой политике за последние годы. Там, где Москва ещё недавно претендовала на статус одного из центров силы, сегодня она всё чаще выступает зависимым игроком, реагирующим на инициативы других и пытающимся извлечь краткосрочную выгоду из чужих решений.

При этом использование тактики «спойлера» и ставка на эскалацию не устраняют фундаментальные ограничения: экономическую уязвимость, технологическое отставание, зависимость от Китая и сокращение влияния на энергетических рынках. В таких условиях даже временные успехи – вроде роста нефтяных доходов на фоне ближневосточного кризиса – остаются нестабильными и зависящими от внешних факторов, не возвращая России утраченного статуса сверхдержавы.