Подростки из разных городов России рассказывают, как блокировки популярных сервисов, введение «белых списков» и регулярные отключения мобильного интернета меняют их повседневную жизнь, учебу и планы на будущее.
«Я установила „Макс“ только ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие еще сервисы завтра перестанут работать. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не является таким же важным пространством, как для моего поколения.
Когда приходят сообщения об «воздушной опасности», на улице связь почти не работает — с кем‑то связаться бывает невозможно. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который продолжает работать, но на телефонах его периодически помечают как небезопасный. Это пугает, но отказаться от него сложно: он единственный стабильно открывается на улице.
Весь день уходит на постоянное переключение настроек: включить VPN, чтобы зайти в одну соцсеть, отключить его ради другой, снова включить для видеоплатформы. Это бесконечное переключение очень выматывает. К тому же сами VPN‑сервисы регулярно блокируют, приходится постоянно искать новые.
Ограничения видеоплатформ особенно болезненны. На одном крупном видеосервисе я буквально выросла — это был главный источник информации и развлечений. Когда его начали замедлять, возникло ощущение, будто у тебя отнимают часть жизни. Тем не менее я продолжаю следить за нужными каналами через обходные способы.
С музыкой похожая история. Из‑за цензурных ограничений отдельные треки и исполнители пропадают из легальных каталогов, и их приходится искать на других платформах или через зарубежные сервисы, которые сложно оплачивать.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе. В периоды, когда работают только сайты из «белых списков», может не открываться даже профильный образовательный портал с материалами к экзаменам.
Особенно обидно было, когда перестала нормально работать одна популярная игровая платформа. Для меня это было важно как способ общения: там у меня появились друзья. После ограничений нам пришлось полностью переносить общение в мессенджеры, а сама игра плохо работает даже с VPN.
При этом сказать, что доступ к информации совсем перекрыт, я не могу: с определенной настойчивостью почти все можно посмотреть. Не чувствуется, что медиапространство стало полностью закрытым — наоборот, в некоторых соцсетях, если подключиться через обходы, сейчас даже больше контактов с людьми из других стран. Появилось больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.
Для моего поколения умение обходить блокировки — базовый навык. Никто из моих друзей не собирается массово переходить в государственные мессенджеры. Мы даже обсуждали, что будем делать, если заблокируют все основные сервисы, — вплоть до идей общаться через малопопулярные приложения и сайты. Старшему поколению, наоборот, зачастую проще смириться и перейти в те сервисы, которые оставили доступными.
Не думаю, что многие из моих знакомых готовы выйти на акции протеста именно против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к открытым действиям страшно. Опасения появляются именно на этапе поступков, а не разговоров.
В школе нас пока не вынуждают массово переходить в новый отечественный мессенджер, но есть ощущение, что давление может появиться при поступлении в вуз. Однажды мне уже пришлось установить его только затем, чтобы узнать результаты олимпиады. Я вписала туда вымышленную фамилию, отказала приложению в доступе к контактам и сразу после проверки результата удалила его. Если придется пользоваться им снова, попытаюсь максимально ограничить объем личных данных. Само приложение кажется небезопасным из‑за постоянных разговоров о возможной слежке.
На будущее смотрю с осторожной надеждой, хотя сообщения о возможной полной блокировке VPN звучат не слишком обнадеживающе. Понимаю, что обходные пути будут становиться сложнее. Если доступ действительно сильно сократят, вероятно, придется больше общаться через отечественные соцсети и обычные сообщения. Это будет непривычно, но, думаю, к этому можно адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за тем, что происходит в мире, и читать разные медиа. Верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, если заниматься темами, которые напрямую не связаны с политикой. При этом я пока планирую работать в России: у меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к своей стране. Если начнется что‑то масштабное вроде глобального конфликта, отношение к переезду, возможно, изменится, но пока таких планов у меня нет.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это все „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас главный центр моей цифровой жизни — один крупный мессенджер. Там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом не сказать, что мы полностью «отрезаны» от интернета: и школьники, и учителя, и родители уже освоили обходы блокировок, это стало повседневной рутиной. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.
Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на сервисе, который официально недоступен, нужно по очереди переключать разные VPN‑серверы. Затем для входа в банковское приложение все это приходится отключать — с включенным VPN оно не работает. В итоге весь день как на дергающемся тумблере.
С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день, и в такие моменты перестает работать электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас уже нет, поэтому иногда просто невозможно узнать домашнее задание. То же касается школьных чатов и расписания: если мессенджер еле грузится, легко получить плохую оценку только потому, что ты не смог вовремя увидеть задание.
Больше всего меня поражает, как объясняют всю эту систему блокировок. Говорят, что это делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, но потом в новостях появляются истории о том, что мошенники прекрасно действуют в разрешенных сервисах. В итоге не очень понятно, в чем реальный смысл происходящего. Отдельно раздражают публичные заявления местных чиновников в духе «вы сами виноваты, недостаточно стараетесь, поэтому не будет никакого свободного интернета».
С одной стороны, к ограничениям постепенно привыкаешь, и много что начинает восприниматься как фон. С другой — периодически все равно сильно раздражает необходимость включать кучу VPN и прокси, чтобы просто написать кому‑то сообщение или поиграть в онлайн‑игру.
Особенно тяжело в моменты, когда понимаешь, что тебя постепенно отрезают от внешнего мира. У меня, например, был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь с ним стало гораздо сложнее поддерживать связь. В такие моменты ощущаешь уже не просто технические неудобства, а настоящую изоляцию.
Я слышал о призывах выйти на уличные акции против блокировок, но сам участвовать не планировал. Кажется, что многие в итоге испугались, поэтому ничего заметного не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет: они сидят в голосовых чатах, играют, общаются — и почти не интересуются политикой. В целом у многих есть ощущение, что все происходящее «не про них».
Глобальных планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то, выбрал гидрометеорологию как более‑менее подходящую область — просто потому, что хорошо знаю географию и информатику. При этом есть тревога, что из‑за льгот и квот для отдельных категорий абитуриентов можно просто не пройти на бюджет. В будущем хочу зарабатывать в бизнесе, возможно, не по специальности, а через личные связи.
Идея переезда за границу раньше казалась более реальной, сейчас максимум, о чем думаю, — соседние страны, куда проще и дешевле уехать. Но в целом я бы предпочел остаться в России: здесь язык, знакомая среда, свои люди. На эмиграцию решился бы, наверное, только в случае прямого давления лично на меня.
За последний год в стране, по моим ощущениям, стало хуже, и впереди, скорее всего, еще более жесткие меры. Пока не произойдет что‑то серьезное «сверху» или «снизу», это будет продолжаться. Люди вроде бы недовольны, но до реальных действий почти не доходит — страх очень сильный, и я это понимаю.
Если представить, что в какой‑то момент перестанут работать не только VPN, но и любые обходы, это сильно изменит мою жизнь. Это будет уже не полноценная жизнь, а существование. Но, к сожалению, к этому тоже можно привыкнуть.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Для моего поколения мессенджеры и онлайн‑сервисы — это уже не дополнение, а минимальный набор для нормальной жизни: общение, учеба, хобби. Поэтому очень неудобно, когда, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты вне дома.
Все это вызывает одновременно раздражение и тревогу. Я много занимаюсь языками, общаюсь с людьми из разных стран, и когда они спрашивают про ситуацию с интернетом у нас, становится как‑то странно от мысли, что для многих из них VPN — это что‑то непонятное и ненужное, а у нас он нужен почти для каждого шага в сети.
За последний год ситуация стала заметно хуже, особенно после того, как стали регулярно отключать мобильный интернет на улицах. Иногда не работает уже не отдельное приложение, а вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет подключения. Любые дела занимают больше времени, чем раньше. Не все мои знакомые присутствуют сразу во всех соцсетях, поэтому, когда пропадает основной мессенджер, наше общение практически обрывается.
Обходные инструменты тоже не всегда ведут себя стабильно. Бывает, что есть буквально одна минутка, чтобы срочно что‑то сделать, — запускаешь VPN или прокси, а подключение не удается ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего.
Включение VPN у меня уже доведено до автоматизма. Я могу активировать его буквально одним жестом и порой даже не замечаю, как это делаю. Для мессенджеров дополнительно настроены прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой из них работает, если не подключается — отключаю и уже включаю VPN.
Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в мобильную онлайн‑игру, которую затем ограничили. На телефоне я установила специальный DNS‑сервер, и теперь, если хочу поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю нужный профиль и только потом запускаю игру.
Учебе все это очень мешает. На крупной видеоплатформе — огромное количество образовательных роликов, лекций и разборов задач. Я занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад и часто включаю видео фоном. На планшете, который использую для учебы, либо все загружается очень долго, либо не загружается вовсе. Из‑за этого приходится думать не о том, что именно учишь, а о том, как вообще добраться до нужного материала. На отечественных видеоплатформах аналогичного контента для меня почти нет.
Из развлечений я смотрю блоги и каналы о путешествиях, слежу за американским хоккеем. Нормальных русскоязычных трансляций раньше почти не было, только отдельные записи. Сейчас появились энтузиасты, которые транслируют матчи и переводят комментарии, но все равно смотреть часто приходится с задержками и через обходы.
В целом молодые люди разбираются в обходе блокировок лучше взрослых, но многое зависит от мотивации. Родителям и людям старшего возраста иногда тяжело справиться даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси и VPN. Моя мама, например, просит меня установить нужное приложение, подключить сервис, объяснить, какие кнопки нажимать. Среди моих ровесников, наоборот, почти все уже умеют настраивать обходы. Кто‑то сам пишет небольшие скрипты, кто‑то просто пользуется советами друзей.
Если представить, что завтра перестанут работать все существующие обходы, это очень сильно изменит мою жизнь. Я просто не представляю, как буду общаться с отдельными людьми из других стран. С кем‑то из ближнего зарубежья еще можно попытаться придумать альтернативные каналы связи, но с друзьями из Европы это почти нереально.
Будет ли дальше сложнее обходить блокировки — сказать сложно. С одной стороны, могут перекрыть еще больше каналов, и тогда действительно станет тяжелее. С другой — наверняка появятся новые решения. Еще несколько лет назад мало кто задумывался о прокси, а сейчас они используются массово. Главное, чтобы находились люди, готовые придумывать новые способы.
Я слышала о протестах против блокировок, но ни я, ни мои друзья участвовать не готовы. Нам еще учиться и строить жизнь здесь. Есть страх, что одно участие в подобной акции может закрыть кучу возможностей — от учебы до работы. Особенно пугает, когда видишь истории девушек примерно твоего возраста, которые после участия в протестах вынуждены в спешке уезжать в другую страну и начинать все сначала.
Я рассматриваю вариант обучения за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. С детства мечтаю пожить в другой стране, мне всегда было интересно, каково это — жить по‑другому. Из‑за блокировок и более общей атмосферы ограничений — цензуры фильмов и книг, давления на неугодные власти голоса — постоянно чувствуется, что тебе не дают увидеть полную картину происходящего.
При этом страшно представить себя одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — это правильный путь, иногда — что это лишь романтизированная идея «где‑то там лучше». Ответа у меня пока нет.
Помню, как в 2022 году я ссорилась со многими в чатах, было тяжело принять происходящее. Тогда казалось, что большинство вокруг тоже против войны. Сейчас, после множества разговоров с разными людьми, я уже так не думаю. Это ощущение все сильнее перевешивает те вещи, за которые я люблю эту страну.
«Когда на уроках ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Снаружи все это выглядит очень странно. Формально говорят, что интернет отключают из‑за «внешних причин», но по тому, какие именно ресурсы блокируются, становится ясно: цель в том, чтобы люди не могли свободно обсуждать проблемы. Иногда я ловлю себя на мысли: мне 18, я взрослею — и непонятно, в какую сторону вообще можно двигаться. Хочется верить, что это когда‑нибудь закончится, хотя порой кажется, что через несколько лет нам останется только обмениваться записками офлайн.
В повседневности блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — один за другим перестают работать. Когда выхожу гулять и хочу послушать музыку, выясняется, что каких‑то треков на российском музыкальном сервисе просто нет. Чтобы услышать их, нужно включить VPN, открыть видеоплатформу, держать экран включенным. Из‑за этого я стала меньше слушать некоторых исполнителей — просто лень каждый раз проходить этот путь.
С общением пока все более‑менее: с частью знакомых мы перешли в отечественную соцсеть, которой я раньше почти не пользовалась. Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не особенно нравится — каждый раз в ленте попадается много странного и агрессивного контента.
Учеба тоже страдает. Когда на уроках литературы мы пытаемся открыть онлайн‑книгу, она часто просто не загружается. В итоге приходится идти в библиотеку и искать печатные издания, что сильно замедляет процесс. Некоторые материалы стало почти невозможно получить легально: часть нужных мне текстов и книг есть только за границей или по завышенным ценам на маркетплейсах.
Дополнительные онлайн‑занятия посыпались почти полностью. Многие преподаватели раньше бесплатно помогали ученикам через мессенджеры — созванивались, разбирали задания. Потом все это сломалось: одно приложение перестало работать, другое нестабильно подключается, появляются какие‑то малоизвестные альтернативы. В итоге у нас сейчас параллельные чаты в трех сервисах, и чтобы просто уточнить домашнее задание, нужно сначала понять, какой из них сегодня доступен.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда мне дали список литературы, оказалось, что значительную часть книг невозможно найти ни в электронных библиотеках, ни в крупных сервисах. Это зарубежные теоретики XX века, чьи работы почти не представлены в открытом доступе. Иногда они встречаются на площадках частных продавцов, но по очень высоким ценам. Плюс в новостях регулярно появляются сообщения о том, что из продажи хотят убрать тех или иных авторов, и ты не понимаешь, успеешь ли вообще купить нужную книгу.
В основном я по‑прежнему сижу на крупной международной видеоплатформе. Смотрю комиков, обзорщиков, авторов, которые сейчас оказались перед выбором: либо уехать и работать в изгнании, либо уйти на отечественные сайты, которые я принципиально не смотрю. Те, кто полностью переехал туда, для меня фактически исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок в целом проблем нет, а подростки помладше иногда даже лучше разбираются в технических деталях. Когда только заблокировали популярную короткую видеоплатформу, нужно было ставить модифицированные версии приложений, и это спокойно делали ребята, младше меня.
Мы часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем пошагово, как все устроено. Взрослым это дается тяжело, им нужно все показывать буквально «по кнопкам». У меня самой один популярный VPN сначала работал, потом внезапно перестал подключаться. В тот день я потерялась в городе: не могла открыть карты, написать родителям. Пришлось идти в метро и ловить публичный Wi‑Fi, чтобы понять, куда дальше идти.
После этого я уже пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, чтобы скачать новые VPN. Они тоже какое‑то время работали, а потом «отваливались». Сейчас у нас с родителями совместная платная подписка, которая пока держится, но серверы приходится регулярно менять.
Самое неприятное — это ощущение, что для самых базовых вещей нужно постоянно быть настороже. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может внезапно превратиться в «кирпич», который почти никуда не пускает. Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить совершенно все обходы, очень тревожит.
Если VPN полностью перестанут работать, я просто не знаю, что буду делать. Контент, к которому я получаю доступ через них, уже занимает большую часть моей жизни — и это важный канал для понимания, как живут люди в других странах, что они думают и что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве «дом — учеба».
Если ситуация дойдет до полного обрубания, вероятнее всего все массово перейдут в отечественные соцсети. Очень не хочется, чтобы все в итоге оказалось сведено к одному‑двум государственным решениям — это уже кажется какой‑то «конечной стадией».
Про протесты против блокировок я слышала. Преподаватели прямо говорили, что нам лучше никуда не выходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ «отметить» тех, кто выйдет. Большинство в моем окружении — несовершеннолетние, и это дополнительный фактор, который удерживает. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — именно из‑за соображений безопасности, хотя внутренне иногда есть желание.
Почти каждый день я слышу недовольство от людей вокруг, но кажется, что все настолько привыкли к происходящему, что уже не верят: протест способен что‑то изменить. Среди ровесников я часто встречаю циничные высказывания и даже агрессивные формулировки про «слишком либеральные» взгляды. Иногда спорю, но редко, — видно, что многих переубедить невозможно, а аргументы, которыми они оперируют, кажутся мне слабыми. От этого становится только грустнее: словно людям навязали определенную картину, и они уже не хотят смотреть шире.
Думать о будущем тяжело: я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, в одной школе, с одними людьми. Теперь постоянно задаюсь вопросом — стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых не очень помогает: они жили в другое время и часто сами не понимают, что советовать в таком положении.
О возможной учебе за границей думаю почти каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за ощущения тотальной ограниченности: цензура в кино и литературе, давление на инакомыслящих, отмена концертов и выставок. Постоянно кажется, что тебе скрывают часть реальности. Но при этом идея эмиграции тоже иногда воспринимается как романтизированная картинка — «хорошо там, где нас нет».
Я помню, как в 2022 году ругалась с людьми в чатах, мне было очень тяжело принять случившееся. Тогда казалось, что многие, как и я, не хотят войны. Сейчас, после всех бесед, я так уже не думаю. И это ощущение все сильнее перевешивает любовь к городу и стране.
«Я списывал информатику через нейросеть — и внезапно отвалился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — просто привык. Но в быту это, конечно, мешает. VPN то не подключается, то требует каждый раз включать и выключать его, потому что одни сайты без него не открываются, а другие, наоборот, с ним недоступны.
Серьезных провалов в учебе из‑за ограничений у меня не было, но мелкие истории случаются. Недавно я списывал задание по информатике: отправил запрос в одну нейросеть, получил часть ответа, а потом VPN отключился, и сервис перестал работать, не выдав мне готовый код. Пришлось срочно переключаться на другую модель, которая работает без обхода. Бывает, что не получается вовремя выйти на связь с репетиторами — иногда я сам этим пользуюсь, делая вид, что мессенджер «не грузится».
Помимо нейросетей и мессенджеров мне часто нужен видеосервис: и для обучения, когда нужно найти объяснение темы, и для сериалов и фильмов. Недавно начал пересматривать франшизу Marvel в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь отечественными видеоплатформами, иногда просто ищу нужный фильм через браузер и смотрю там, где получится. Плюс захожу в иностранные соцсети через VPN.
Из обходных инструментов я использую только VPN. Знаю, что есть специальные модификации приложений и альтернативные клиенты для мессенджеров, которые якобы работают без обхода, но сам пока не пробовал.
Кажется, что именно молодежь в основном и обходит блокировки. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на контенте. Умение пользоваться VPN уже стало чем‑то само собой разумеющимся: без него до многих сервисов просто не добраться.
Что будет дальше, я не знаю. Периодически появляются новости о возможном смягчении блокировок, поскольку люди недовольны. Мне кажется, отдельные мессенджеры сами по себе не представляют для государства такой опасности, как это иногда подается.
О протестах против блокировок я почти ничего не слышал. Даже если бы и знал, все равно вряд ли пошел бы: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и самому это не особенно интересно. Кажется, что мой голос ничего не решит, а есть темы куда серьезнее, чем борьба исключительно за отдельный мессенджер.
Политикой я, честно говоря, никогда особо не интересовался. Понимаю, что многие считают это неправильным, но мне по‑настоящему неинтересно. Вижу иногда ролики, где политики спорят и оскорбляют друг друга, и не понимаю, зачем это все. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы «не скатиться в крайности», но сам я в это погружаться не хочу. Сейчас готовлюсь к экзамену по обществознанию, и именно раздел про политику мне дается хуже всего.
В будущем хочу заниматься бизнесом — эта идея со мной с детства. Я видел, как работает мой дедушка‑предприниматель, и всегда говорил, что хочу быть как он. Насколько сейчас благоприятная среда для бизнеса в России, я пока глубоко не изучал. Думаю, многое зависит от конкретной ниши и уровня конкуренции.
На бизнес, на мой взгляд, блокировки влияют по‑разному. Для кого‑то уход крупных иностранных брендов и ограничение зарубежных площадок даже открывает новые возможности. Для тех же, кто зарабатывает на международных платформах, ситуация, конечно, тяжелее: когда каждый день живешь с пониманием, что в любой момент доступ к твоей работе могут просто отключить, это очень нервно.
О том, чтобы уехать, я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве: здесь развитая инфраструктура, можно что‑то заказать даже ночью, город кажется безопасным и удобным. За границей я был несколько раз, и часто казалось, что по уровню городской среды многие места уступают Москве. Здесь мои близкие, друзья, привычная культура — я бы не хотел от этого отказываться.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, когда проходили массовые акции протеста. Старший брат во многом меня тогда «ввел в курс». Потом началась война, поток новостей стал настолько тяжелым, что я почувствовала: если продолжу вчитываться во все до мелочей, просто не выдержу. У меня диагностировали тяжелую депрессию, и я сознательно перестала тратить эмоции на каждое действие государства.
Поэтому сегодняшние блокировки вызывают у меня скорее нервный смех. С одной стороны, все это было ожидаемо, с другой — выглядит как абсолютный абсурд. Мне 17, я человек, который вырос с интернетом: в первый класс я уже пошла с сенсорным телефоном и доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложения и соцсети, которые сейчас активно ограничиваются. Доходит до того, что под блок попадают даже совершенно нейтральные сервисы — вплоть до сайтов с шахматами.
Последние годы мессенджер, которым я пользуюсь, стал универсальным инструментом для всех вокруг: от друзей до родителей и бабушки. Мой брат сейчас живет в другой стране, и раньше мы легко созванивались через популярные приложения, а теперь вынуждены искать обходные пути — настраивать прокси, DNS‑профили, использовать специальные программы на ноутбуке, которые перенаправляют трафик в обход российских серверов.
Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси или DNS‑сервер, а сейчас привычка включать и выключать их появилась на автомате. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая помогает открывать видеосервисы и голосовые чаты, даже когда они официально недоступны.
Ограничения мешают и развлекаться, и учиться. Наш классный чат раньше был в одном мессенджере, теперь переехал в отечественную соцсеть. С репетиторами мы привыкли созваниваться в голосовом приложении для общения игроков, потом это стало почти невозможно. Пришлось искать альтернативы: Zoom еще более‑менее работает, а вот некоторые отечественные сервисы для видеосвязи сильно лагают, с ними тяжело заниматься.
Заблокировали и популярный конструктор презентаций — долго не могла понять, чем его заменить. Сейчас работаю в зарубежном офисном сервисе, но и к нему иногда приходится искать обходы.
Я оканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлечения немного. Утром могу пролистать ленту коротких видео, чтобы проснуться: для этого нужно отдельное обходное приложение. Вечером, если успеваю, включаю ролик на видеосервисе через специальную программу на компьютере. Даже для того, чтобы поиграть в любимую мобильную игру, мне нужен VPN.
Среди моих ровесников умение обходить блокировки стало чем‑то вроде базовой цифровой грамотности. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже родители постепенно втягиваются, хотя многим взрослым проще смириться и перейти к не самым удобным аналогам.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах: слишком много западных сервисов еще можно заблокировать. Со стороны выглядит так, будто кто‑то получил удовольствие от самого процесса ужесточения правил.
Про молодежные инициативы против блокировок, которые пытались организовать митинги, я слышала, но отношусь к ним осторожно. Некоторые заявления выглядели сомнительно, но на их фоне осмелели другие активисты, которые действительно пытались согласовать акции. Даже сами попытки кажутся важными.
Мы с друзьями обсуждали, чтобы выйти на одну из таких акций, но в итоге все запуталось: даты переносили, официального согласования никто так и не увидел, а потом стало понятно, что мероприятие не состоится. Я сильно сомневаюсь, что в нашей реальности вообще возможно легально согласовать подобную акцию, но сам факт попыток уже что‑то значит.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Это даже не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг не изменит систему, все равно хочется обозначить свою позицию.
Честно говоря, будущего в нынешней России я для себя почти не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, людей, но понимаю, что если в ближайшее время ничего не изменится, мне будет крайне сложно здесь устроить жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только потому, что люблю свою страну. При этом я никого не осуждаю за осторожность: риски действительно огромные, и митинги здесь — это не митинги в европейских столицах.
План на данный момент — поехать на магистратуру в Европу и на какое‑то время там закрепиться. Если в России так ничего и не изменится, возможно, останусь там навсегда. Чтобы захотеть вернуться, мне, наверное, нужно будет увидеть реальную смену политического курса и снижение уровня репрессий.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать «лишнее» слово. Не бояться просто обнять подругу на улице без опасения, что кто‑то усмотрит в этом пропаганду «несоответствующих ценностей». Все это очень бьет по психике, которая и так у многих подростков находится не в лучшем состоянии.
«Интернет — основа будущего. Страшно, когда его пытаются сузить до нескольких приложений»
Истории Марины, Алексея, Елизаветы, Анны, Егора, Ирины и других подростков из России во многом похожи. Для них интернет — не просто набор сайтов, а среда, в которой проходят учеба, общение с друзьями и родными, досуг, первые шаги в профессии и мысли о будущем.
Почти все они говорят о чувстве изоляции, тревоге и усталости от постоянных технических манипуляций: нужно помнить, какой VPN сейчас работает, какой прокси включен, какой сервис не открывается с российскими IP‑адресами. Обход блокировок для многих становится таким же естественным навыком, как умение пользоваться смартфоном.
При этом отношение к протестам и открытым действиям у подростков разное. Одни признаются, что боятся участвовать в акциях из‑за рисков для будущего, другие готовы выходить, но сталкиваются с юридическими и организационными барьерами. Многие говорят, что вокруг царит апатия: люди недовольны, но не верят, что могут что‑то изменить.
Планы на будущее тоже расходятся. Кто‑то хочет строить карьеру в России, кто‑то всерьез задумывается об учебе и жизни за границей, многие мечутся между этими вариантами. Общим остается одно: ощущение, что стабильный доступ к информации и свободная коммуникация — это уже не роскошь, а базовое условие нормальной жизни. И что именно это условие сегодня оказывается под ударом.
