После начала масштабных блокировок и усиления борьбы с VPN‑сервисами российские власти столкнулись с критикой даже от людей, которые прежде никогда публично не высказывались против курса государства. Многие впервые со времени начала большой войны с Украиной заговорили об эмиграции. Политологи указывают: режим подошел к порогу внутреннего раскола. Запреты в интернете, за которые отвечает ФСБ, вызывают недовольство технократов и части политической элиты. На этом фоне все больше обсуждается, к каким последствиям может привести нынешняя кампания по «закручиванию цифровых гаек».
Крушение привычного цифрового порядка
Признаков того, что у российской политической системы накапливаются серьезные проблемы, немало. Население давно смирилось с постоянным ростом запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся так стремительно, что общество не успевает к ним адаптироваться. Главное же — эти меры напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к эффективной цифровизации: пусть местами она напоминает «цифровой ГУЛАГ», но огромное количество услуг и товаров стало доступно быстро и относительно удобно. Даже военные ограничения поначалу мало задевали эту сферу: заблокированные зарубежные соцсети не были сверхпопулярны, многие пользователи без особых проблем продолжили пользоваться сервисами через VPN, а аудитория одних мессенджеров просто мигрировала в другие.
Теперь этот привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Продолжительные сбои мобильного интернета сменились блокировкой крупного мессенджера и навязыванием государством собственного сервиса MAX. Под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение заговорило о пользе «цифрового детокса» и ценности «живого общения», однако в глубоко цифровизированном обществе такие аргументы находят слабый отклик.
Политические последствия происходящего не до конца понятны даже самим властям. Курс на резкое ужесточение интернет‑контроля реализуется в специфической конфигурации: инициатором выступает ФСБ, полноценного политического сопровождения у этой кампании нет, а практические исполнители нередко сами критично относятся к новым запретам. Над всей этой конструкцией — президент, который одобряет решения силовиков, не вдаваясь в технические и политические нюансы.
В итоге форсированные интернет‑запреты сталкиваются с пассивным саботажем на нижних уровнях власти, вызывают открытую критику даже со стороны лоялистов и тревогу бизнеса, иногда перерастающую в панику. Дополнительное раздражение создают регулярные массовые сбои, когда элементарные действия — вроде оплаты банковской картой — внезапно оказываются невозможными.
Кто именно виноват в технических проблемах, еще предстоит выяснять, но в массовом восприятии картина выглядит однозначно мрачно: интернет не работает, видео не отправляются, дозвониться проблематично, VPN регулярно «падает», картой не заплатить, наличные не снять. Неполадки со временем устраняют, однако ощущение нестабильности никуда не исчезает.
Все это происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос не в том, сможет ли власть добиться желаемого результата — в этом сомнений у участников системы немного. Проблема в другом: как провести голосование без сбоев в условиях, когда власть теряет контроль над информационным нарративом, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы — и финансово, и политически — в продвижении мессенджера MAX. Но они же годами выстраивали свою работу в Telegram, привыкли к его относительной автономии, развитым сетям каналов и устоявшимся правилам игры. Большая часть электоральной и информационной коммуникации строится именно там.
Государственный мессенджер, напротив, по определению прозрачен для спецслужб. Вся политическая и околополитическая активность, нередко тесно переплетенная с коммерческими интересами, оказывается в зоне прямого контроля. Для чиновников и политических менеджеров переход на такой инструмент означает не только привычную координацию с силовиками, но и резкий рост собственной уязвимости перед ними.
«Безопасность» против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовым структурам — давно не новость. Но за выборы в России формально по‑прежнему отвечает внутриполитический блок Администрации президента, а не профильные службы ФСБ. И внутри этого блока, при всей неприязни к иностранным платформам, заметно раздражение методами, которыми силовики с ними борются.
Внутриполитических кураторов тревожит непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, которые непосредственно формируют отношение общества к власти, все чаще принимаются в обход политических менеджеров. Дополнительную неопределенность создают туманные военные планы и непрозрачные дипломатические маневры, делающие общую конфигурацию еще менее управляемой.
Как готовить кампанию, если очередной масштабный сбой связи способен в любой момент изменить общественные настроения? И что делать, когда неизвестно, пройдет ли голосование на фоне эскалации или в относительной паузе? В такой обстановке центр тяжести неизбежно смещается к административному принуждению, тогда как вопросы идеологии и нарратива теряют значение. Соответственно уменьшается и вес тех, кто привык управлять именно повесткой.
Война дала силовикам мощный аргумент для продвижения удобных им решений под лозунгом «безопасности» в максимально широком понимании. Но чем дальше, тем очевиднее, что этот курс реализуется за счет иной, гораздо более осязаемой безопасности — конкретных людей и институтов. Абстрактная «безопасность государства» достигается ценой рисков для жителей приграничных регионов, бизнеса, чиновничества.
В угоду цифровому контролю жертвуются жизни тех, кто из‑за отключений и блокировок не получит вовремя оповещение об обстреле, интересы военных, испытывающих проблемы со связью, и мелкие предприниматели, не способные выжить без онлайн‑рекламы и интернет‑продаж. Даже задача проведения формально несвободных, но убедительных выборов — то есть вопрос, напрямую связанный с выживанием режима, — отходит на второй план по сравнению с целью установить максимальный контроль над интернет‑пространством.
Так формируется парадоксальная ситуация, когда не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают ощущать себя более уязвимыми именно из‑за расширения государственного контроля ради борьбы с потенциальными угрозами. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента постепенно превращается в роль арбитра‑попустителя.
Публичные высказывания главы государства не оставляют сомнений, что силовые структуры получили полный карт‑бланш на новые запреты. В то же время эти заявления показывают, насколько президент далек от технической стороны вопроса, слабо разбирается в нюансах и не выражает желания глубоко в них вникать.
Система без противовесов
Однако и для самой ФСБ ситуация отнюдь не безоблачная. При всём доминировании силового блока российский политический режим институционально сохраняет многие черты довоенной конструкции. Сохранились влиятельные технократы, формирующие экономическую политику, остались крупные корпорации, обеспечивающие бюджет доходами, действует внутриполитический блок, расширивший сферу влияния за пределы страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без согласия этих игроков и даже вопреки их позиции.
Отсюда возникает вопрос: кто в итоге подчинит себе кого? Нынешняя конфигурация подталкивает силовиков к ужесточению линии. Сопротивление элиты само по себе провоцирует еще более жесткий ответ, стимул «удвоить усилия» по перестройке системы под интересы силового блока. Публичные возражения даже лояльных фигур, вероятно, будут встречены новыми репрессивными мерами.
Дальше встает следующий вопрос: приведет ли это к нарастанию внутриэлитного сопротивления и смогут ли силовики справиться с его последствиями. Неопределенности добавляет все более распространенное в кулуарах представление о стареющем лидере, который не знает, как завершить войну, не видит пути к победе, слабо представляет реальные процессы в стране и предпочитает не вмешиваться в работу «профессионалов».
Ключевым ресурсом президента всегда считалась сила. Восприятие слабости делает фигуру лидера ненужной для многих участников системы, включая самих силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию воюющей России вступает в активную фазу, а конфликт между силовым курсом на цифровое удушение и интересами технократической и политической элиты будет только обостряться.
